Евгений Окиншевич:«Главное — чтобы заказчик знал, чего он хочет…»
Руководитель архитектурной мастерской «Экар», член Союза архитекторов России, профессор МАрхИ Евгений Окиншевич имеет все основания называть себя успешным человеком. Офис в центре Москвы, уверенно развивающийся бизнес, возможность заниматься любимым делом… А красивый дом на Рублево-Успенском шоссе с бассейном и ухоженным садом как нельзя лучше доказывает, что выражение «сапожник без сапог» к нему совершенно не относится.
— Евгений, признаться, я не думала, что ваша специальность настолько востребована. Неужели все профессора от архитектуры так живут?
— Слава богу, сегодня статус отечественного архитектора приближается к западному. В Европе эта профессия входит в десятку самых высокооплачиваемых. В России пока ситуация несколько иная, но мне, считайте, повезло…
— Насколько я помню, в советские времена ничего уникального ваши коллеги не создавали. Целые кварталы застраивали скучнейшими многоэтажными коробками с вкраплениями серых правительственных учреждений.
— Это не так. Архитектура была и в СССР. Более того, отечественных проектировщиков весьма ценили в мире, они неоднократно побеждали на международных конкурсах. Профессия архитектора всегда считалась элитной, ее представители в большинстве своем жили безбедно. Естественно, мы строили не для частных лиц, а исключительно по госзаказу. После окончания Московского архитектурного института (МАрхИ) я получил распределение на кафедру живописи, но решил пойти в проектный институт. Работать приходилось много. Правда, основная масса наших проектов так и осталась на бумаге — то у государства не хватало средств на строительство, то менялись задачи и условия. Вообще, в те годы отказ от запланированных объектов был в порядке вещей.
— А деньги-то вам платили?
— Официальный оклад архитектора составлял 120 рублей. Нормально жить на них было сложно, и параллельно с основной работой мы занимались различной халтурой. Выезжали со стройотрядами куда-нибудь на Алтай или в Сибирь и строили дома культуры для колхозов-миллионеров. В таких поездках нам приходилось работать не только архитекторами, но и художниками, скульпторами. Председатели возводили в своей глухомани настоящие дворцы, и мы, подчиняясь их желаниям, выкладывали на фасадах сельских клубов флорентийскую мозаику, украшали стены фресками, вставляли в оконные рамы разноцветные витражи.
— Что-то мне захотелось пожить при советской власти. Причем в селе…
— Кстати, многие здания, сооруженные в те годы, прекрасно смотрятся и по сей день. А ведь советская архитектура, можно сказать, варилась в собственном соку. Главной нашей проблемой становилось полное отсутствие информации — за границу не пускали, достать иностранные журналы по архитектуре было сложно. Обычно приходилось довольствоваться черно-белыми ксероксами. Единственной легальной литературой оставались книги в институтской библиотеке и «Ленинке».
— А на Западе, наверное, было на что посмотреть…
— Конечно! Зарубежное строительство было намного прогрессивнее нашего, зажатого разными ГОСТами, нормами, неразвитой экономикой, примитивными материалами и качеством работ. Самым «пластичным» материалом был… кирпич. Даже нормального стекла не существовало. Но из унифицированных плит, колонн и панелей мы умудрялись создавать нечто высокохудожественное. Со временем, годам к 1970–80‑м последние свежие ростки зачахли — в архитектуре начался застой. Кинотеатры, гостиницы, дворцы пионеров и дома культуры превращались в долгострой и замораживались где-то на уровне фундамента. Финансирование практически отсутствовало. Проектирование каждого здания растягивалось на несколько лет. И архитекторы начали разбредаться.
— В кого же они переквалифицировались? В управдомов или, может быть, деятелей торговли?
— Кто-то стал графиком, кто-то театральным художником. Многие занимались оформительским искусством. Тогда было модно иметь разные «доски почета» или «комсомольские прожекторы». Но и за раскрашенные щиты получить деньги было сложно. Приходилось официально устраиваться лаборантами. Некоторые архитекторы примыкали к художественным комбинатам и превращались в придаток какого-либо скульптора или художника-монументалиста. Естественно, о больших деньгах речи не шло. Меня спасали только живопись (ею я занимался еще до института, и время от времени удавалось что-то продать) да преподавание. Я все-таки вернулся в МАрхИ, поступил в аспирантуру и, став преподавателем, начал тайно готовить абитуриентов к экзаменам.
— Сколько же продолжалось безвременье?
— Где-то до середины 1980‑х. В это время в СССР разрешили заниматься индивидуальной трудовой деятельностью, и наряду с кустарными мастерскими по изготовлению обуви и пошиву одежды появились первые кооперативные архитектурные мастерские. В 1988 году я открыл собственную фирму на паях с коллегами, у нас появились заказы. В основном мы проектировали дома для зарождающегося класса новых русских. Привлекать государственные архитектурные бюро им было невыгодно — в той нестабильной жизни деньги требовалось быстро пускать в оборот, а госструктуры продолжали работать по старинке, неторопливо. Наш кооператив вначале входил в состав строительного объединения «Время», затем, следуя тенденциям тогдашней моды, объединился с итальянским предприятием. Позже ко мне присоединился брат, тоже архитектор, а затем сын, который пошел по моим стопам. Так что сегодня мы превратились в семейную мастерскую Окиншевичей «Экар».
— У меня есть несколько знакомых, которые построили себе роскошные дома. Все они гордятся тем, что спроектировали их сами, причем не имея никакого отношения к архитектуре и вообще к искусству.
— Да, вплоть до последних лет наши сограждане не спешили обращаться к архитекторам. На рынке появилась масса импортных строительных материалов и, желая сэкономить на проектировании, люди активно занялись самодеятельностью. Каждый стал «сам себе режиссер». Мне все это напоминает стремление самому себе вырезать аппендицит. Вспомните, было время, когда люди сами себя лечили, после чего благополучно умирали, становились инвалидами, а при «удачном» исходе — хрониками. Менталитет стал меняться лишь после того, как все Подмосковье оказалось застроено огромными, но совершенно непригодными для жизни домами. Сегодня избавиться от них старым владельцам невероятно трудно, а порой и невозможно.
— Чем же они плохи? Может, вы рассуждаете как профессионал, а простому человеку такие специфические тонкости ни к чему?
— Прежде всего плохо спроектированными жилищами недовольны сами хозяева. Порой они не могут понять, почему, находясь дома, постоянно испытывают дискомфорт, раздражение. Разгадка проста: нет архитектурного решения, отсутствует гармония, неудобно расположены лестницы и санузлы, неудачен вид из окон… Зато строения, изначально хорошо продуманные и просчитанные, прекрасно смотрятся до сих пор. Прошло 15 лет, а люди живут в них с удовольствием. Тем не менее только сегодня наши соотечественники поняли, что экономия на проекте обходится дороже. Все равно придется сносить стены и делать перепланировку.
— Кстати, что входит в понятие «архитектурный проект»? Только дом или еще и ландшафт, беседки, гаражи, бани?
— Некоторые архитекторы не занимаются ландшафтным проектированием. Они делают коробку, а последующее оформление (создание интерьеров, доводка фасадов, благоустройство участка, декорирование и озеленение) — задача других людей и фирм. На мой взгляд, подобный подход ошибочен. Архитектор должен вести строительство от и до, от генплана до интерьера. Если нужно, даже разрабатывать мебель. Только в этом случае удается добиться единства и целостности постройки.
— Вам приходится переделывать уже готовые дома?
— Да, и довольно часто. Некоторые специально приобретают плохо спланированные, а потому недорогие сооружения, чтобы их трансформировать. Другие начинают со временем понимать эстетическую ущербность своего жилища и решаются на реконструкцию. Подобная работа достаточно специфична и сложна. С другой стороны, довольно интересно очередную ошибку превратить в произведение искусства.
— Ваши услуги дороги?
— В среднем работа архитектора стоит примерно 10 % от общей цены строительства. Это не так много, если учесть, что от замысла до начала воплощения проходит не меньше года ежедневной напряженной работы. Главное — чтобы клиент знал, чего он хочет, а современные материалы позволяют воплотить в жизнь любые, самые фантастические желания. Другое дело, что далеко не все люди, приходящие к нам, настолько продвинуты, чтобы заказывать нечто сверхоригинальное. Обычно только 2 % решаются на что-то новое. Для большинства важно, чтобы дом имел коммерческую стоимость, а значит, был достаточно традиционным.
— Поэтому самым интересным и престижным заказом остаются общественные здания?
— Вот и нет. Признаюсь как профессионал: самую сложную задачу представляет архитектура жилого дома. Хороший частный дом — это высший пилотаж. Если в общественном здании можно допустить какие-то ошибки, то в частном даже мельчайшие детали необходимо тщательно выверить. Здесь права на ошибку нет. Жилой дом должен быть одновременно сверхфункциональным и эстетичным.
— Сегодня наши архитекторы в состоянии конкурировать с западными коллегами?
— Вполне. Многие архитектурные мастерские получают заказы из-за рубежа. Наши проекты дешевле, а по уровню как минимум не хуже. К сожалению, некоторые россияне предпочитают приглашать иностранных архитекторов — итальянцев, голландцев, немцев. По старой советской привычке они продолжают думать, что все заграничное лучше.
— Если мы стали такими крутыми, почему Москва выглядит далеко не комильфо? Современную застройку не ругал только ленивый…
— Не всегда виноваты архитекторы. Планы городской застройки определяют чиновники. Именно они диктуют художникам свои далекие от искусства взгляды. Но если вы заметили, столица постепенно преображается. Архитекторы теперь смелее в отстаивании собственных взглядов, а чиновники стали более образованными.
— Ежегодно МАрхИ осаждают сотни абитуриентов. Что, на ваш взгляд, ждет их через пять, десять лет? Как будет меняться положение отечественной архитектуры?
— У меня самые радужные предположения. Конечно, как и в любом нормальном бизнесе, среди архитекторов возрастет конкуренция. Это хорошо, иначе можно скатиться до откровенной халтуры. Зато сейчас у новых русских подрастают дети. В отличие от своих родителей они учились за рубежом, получили прекрасное образование, наработали определенный интеллект. Думаю, вскоре профессия архитектора не просто будет востребована, но станет вызывать должное уважение. Престиж профессии растет. МАрхИ стал модным институтом, куда невозможно попасть без серьезной подготовки.
Дарья МОЛОСТНОВА, 09.10.2006